Oт автора:

 Два маленьких и добрых рассказа из повести "Первое сентября".
С наступающим Новым годом!

     Первое сентября

Тучи, ещё вчера метавшие громы и молнии, иссякли. Лучи восходящего солнца осветили мою покрытую лишаями шею. Я несколько раз чихнул в поселковое пространство. Брызги попали на обглоданное козами вишнёвое дерево. Я привстал на дыбки, ухватился, было, за нижнюю веточку, потянул. Гибкий ствол наклонился, но последняя съедобная зелень осталась недоступной. Упругое дерево дрожало, не уступая ни вишенок, ни листочков.

Люди уже сгорали от жажды. Толкаясь у магазина, они галдели о недоступности новых цен и гремели железными деньгами. Сдувая с них карманную махорку, раздражённые выпивохи ругали нерасторопную продавщицу Инку. Время шло, а торговля не начиналась.

Задняя служебная дверь была приоткрыта. Осторожно ступая копытами в липкую деревенскую грязь, я подошёл к магазину. Из помещения послышался высокий женский голос:

— Приведите в порядок территорию. Вы только принюхайтесь!

На улице пахло душистым сеном. Этим летом слепой Акрам перебился безо всякой ослиной тяги и подмоги. Его подворье находилось неподалёку, но получить от Акрама что-нибудь на завтрак было невозможно, а вот схлопотать по шее — как дважды два. Я не пошёл к нему в гости. И совсем не потому, что хозяин был отпетым живодёром или прохвостом. Такими сегодня появляются в кино великие персонажи. Акрам обожал своих коров. Он вычёсывал их лучше, чем пуховых коз, доставляя этим райское наслаждение, доил, поил и угощал, рассказывая духовные байки про Аллаха. Голодными его животные никогда не засыпали. Просто этот человек не вовремя ослеп и осерчал на попрошаек. Любого незваного гостя он норовил огреть при встрече на слух, не разобравшись в его болячках. Мне не хотелось, чтобы гнойная корочка на шее лопнула от непродуманного шлепка, и злые мухи, изголодавшиеся во время дождя, набросились поедать моё варёное мясо.

— Лужи! Повсюду грязные лужи.

С этими словами на улицу вышла женщина необыкновенной красоты. Тамара Алексеевна Шумякина была председателем поселкового совета и охмуряла односельчан своей деловитостью и смекалкой.

— Вот-вот!.. О чём я вам говорила?

Освобождая ей дорогу, меня отогнали от магазина. Отступая, я поднял кучу брызг. Рана на шее всё таки лопнула. Липкая жидкость медленно покатилась по шкуре, склеивая и без того уже скомканную дождями шёрстку.

— Обложили навозом всю округу, — проговорила глава посёлка. — Это ещё хорошо, что санитарный инспектор в моих руках, а то не миновать бы нам его инспекций да санкций.

Так устроено государство. Каждый его вельможа имеет мзду или лихоимец. В поселковой управе Тамара Алексеевна оформляла наделы земли для строительства коттеджей. Безродные людишки выкладывали за это деньги и давали ей на лапу большие взятки, а, вот, именитый застройщик из надзорной организации, напротив, не заплатил ни копейки. С тех пор он из благодарности не замечал тараканов, не слышал мух в торговом зале магазина, не видел мусорные свалки в округе.

— Уберите немытого осла.

Пожилая уборщица тётя Нина выбежала вперёд, словно рыцарь для поединка.

— Прочь, Яшка, отсюда, прочь!..

Она трясла перед моей мордой мокрой вонючей тряпкой, подвешенной на швабре, и орала:

— Про-очь, зараза, разносчик всяких инфекций, а то ударю по шкуре!..

Я отошёл, не дожидаясь, когда отсушат мою печёнку.

Около автобусной остановки находилась водонапорная колонка. Напиться из чистой лужи мне никто не помешал, но поселковая суета нарастала и приближалась. Выполняя задание по уборке территории, работницы магазина торопливо собирали в помятые ведра старую полиэтиленовую рвань, разбросанную неаккуратными людьми. Это были пакетики из-под дешёвого косметического пойла — лосьона «Наташка». Самые бедные сельчане его употребляли чаще, чем пиво.

По эту сторону дороги была небольшая будочка, построенная для путников, ожидающих автобус. В новой бездомной жизни я тоже её использовал для ночлега, а также дневал в ней, спасаясь от непогоды. Мои безобразия за мною никто не убирал, и эта самая будочка превратилась в сарай, недостойный для обитания приматов. Едкий запах моей ослиной плоти укоренился под крышей.

Через дорогу белела старенькая школа. От излишнего поселкового гама, от зноя и пыли, её оберегали деревья. Придорожные клёны сгорбатились в услужливом реверансе, потрясая желтеющей шевелюрой почти до земли. Их листочки трепетали от ветра, и от этого на фасадах среди их теней мельтешили солнечные зайчата.

Школа имела два корпуса. В первом, отгороженном от второго отдельным забором, обучалась здоровая поселковая детвора. Во втором её корпусе, в небольшом помещении содержали причудливых ребятишек. Это были заики и переболевшие менингитом. В народе их почитали за умственно отсталых. Угловатые, угрюмые карапузы, были похожи на меня. Эти изгои выглядели неважно, но доверяли всяким училкам, умеющим рисовать на меловой доске загадочные математические формулы и знаки. Про свои обиды они шептали разве только врачам в надежде на исцеление. Могли ли такие дети пожаловаться кому-нибудь другому? Нет. Эти крохи боялись увидеть в зеркале своё обезображенное лицо и даже стеснялись бормотать что-то доброе, опасаясь насмешек. Их дразнили и гнали. Даже любимые мамашки не всякий раз понимали, о чём печалятся их чада. Не железные женщины, уставшие от детского плача.

Тамара Алексеевна руководила раскладкой гостинцев для первоклашек.

— Да не валите же вы в подарочные пакеты до самого верху свежее печенье, у нас ещё очень много просроченных товаров на складе, их сегодня надобно сбыть.

— Богом они забытые дети, нельзя же так, — сопротивлялась тётя Нина.

Но Тамара Алексеевна была непреклонной, как богиня Фемида.

— Дарёному коню, Нина Ивановна, в рот не заглядывают, уже не то советское время, когда бескорыстно вершились блага.

Она руководила в посёлке без малого четырнадцать лет и в тайне гордилась, когда льстивые посетители говорили в угоду ей, что Тэтчер ушла в отставку, отслуживши английскому народу премьером всего одиннадцать лет.

— Не смогла бы она в России, Тамара Алексеевна, вот здесь, на самой границе с Казахстаном бороться за чистоту наших нравов, где каждый второй — алкоголик или наркоман.

— Что вы, — отмахивалась она от лести, оттаивала от строгости и уточняла, — не каждый второй, а каждый первый, — и решала вопросы подхалимов по существу.

К консенсусу приходили её частые встречи с преуспевающими по жизни людьми. Омолодить нездоровое население посёлка стремились приматы, весомые в округе. Это были руководители из городской милиции, начальники из цехов огромного металлургического комбината, а также бизнесмены, умеющие жить на широкую ногу и помогать похожим на себя. «Ты мне, а я тебе», — озвучивалась такая коммерческая доктрина…

     Сказ девятый. Это — мой осёл

Ночуя в заброшенных домах, в чужих сараях, в пустующих павильонах автобусных остановок, скитаясь среди чертополоха в безлюдной степи, я позабыл про близких людей. Про Таиньку, с которой подрастал вперегонки почти четыре года, про свою добрую хозяюшку Ольгу Сергеевну, оставшуюся без мужа, про бабушку Мотю. Прошлой осенью девочка досаждала и мне, и мамке, и всяким соседкам, провожая на обучение в школу старших своих подружек. Самостоятельные, они ежедневно стрекотали о том, чего Таинька пока была лишена. В школе по-новому изучали арифметику и любили Отчизну по-настоящему, как в кино. Лучшие ученицы носили значок: «Я — первоклашка». Тая тоже хотела быть рядом с ними на этом празднике добра.

— Когда я пойду учиться в школу? — пытала она маму.

— Вначале необходимо подрасти.

— Но я же уже большая?

— Ты ещё не выше, чем Яша.

Всякий раз после этой строгости девочка подходила ко мне, чтобы помериться ростом. Я наклонялся, как умел приуменьшался, а Таинька поднимала ручонки над моей головой и хохотала.

— Я выше Яшенькиных ушей!

И ожидала, дрожа на цыпочках, мамку, чтобы и та воочию увидела факт быстрого роста.

Сегодня Таинька летела по дороге и пела про улыбку. Кожаный ранец подпрыгивал на её спине в такт весёлому детскому танцу. Туго увязанные бантами косички дрожали около самых плеч. Словно крылья птицы, они поддерживали полёт. Накрахмаленные манжеты, белый воротничок выглядывали из-под огромного вороха цветов. В букете были пионы.

— Здравствуйте тётя Тома, — поклонилась она главе посёлка.

— Девочка, это твой осёл нагадил у магазина?

Я хотел провалиться сквозь землю около колонки, где вылизывал холодную лужу. Мне бы укрыться за стенами придорожного павильона да не выглядывать оттуда наружу, но было поздно. Тая меня узнала.

— Да, это — мой осёл, тётя Тома.

Девочке стало стыдно. Она подошла и увидела на моём боку огромную болячку от ожога, гной ещё не подсох. Жадные мухи настырно кружились рядом, желая оторвать от меня кусочек жизни.

— Вава, — сказала Тая.

Праздничный огонь в глазах у девчонки потух, но она от меня не  отреклась перед авторитетом вышестоящих парадных женщин — не предала, не обменяла на похвалу от великой начальницы — больного, грязного нищеброда, пропащего в этом мире и побитого за это камнями.

— Яшенька, ты — мой несчастный. Где ты пропадал?

Таисия положила цветы на землю около моего понурого носа и открыла свой ранец. Из него девочка достала какую-то несъедобную бересту и, о чудо, массажную щётку. Поливая из «полторашки» мои помятые и плешивые бока, Таинька их отмыла от грязи. Как это здорово, если тебя купают и чешут. Одна ненасытная муха присела на мою саднящую рану, тяпнула крови. От боли я фыркнул.

— Яшенька, ты же знаешь, — объяснила Таинька, — у меня ни братишки, ни сестрёнки, ни папки сегодня нет, он сидит в тюрьме, и про куколки я забыла... Ты потерпи. Я тебя отмою. И зубы надобно чистить, Яшка, два раза в день. Ты же опять чеснок на чужом огороде без спроса кушал?

Я вёл себя безобразно, и пока моя суетливая нянька расчёсывала мне загаженный круп, выдирая из него репейники да солому, не удержался и слопал праздничные пионы.

— Яшенька, ты не поверишь... Бабашка Мотя сказала, что она тебя поженит. Где-то в нашем краю живёт одна цивилизованная ишачка.

Так иногда обзывали взрослые люди тётю Тому.

Я повернул отмытую морду в сторону магазина, где она отчитывала техничек за плохую работу.

— Это головотяпство, — кричала на них моя «ишачка».

Таисия достала гуашевые краски.

— Сегодня я буду врачом, а ты моим пациентом!

Она играла в милосердие. Так социальные службы имитируют свою заботу о подопечных.

— Тебе придётся немножечко потерпеть. Сейчас я обработаю твою рану зелёнкой.

Косички у девочки расплелась. Её вольные волосы щекотали мои глаза. Я жмурился и страдал, понимая, что лечат меня от чистого сердца.

— Ты, Яшенька, уже такой же зелёный, как летнее дерево.

Первую ленточку Таинька приспособила мне на хвост, другой она накрыла мою болячку. В процессе игры за человечность поблёкла белизна намокших манжет, передник у девочки был безнадёжно испачкан, а волосы растрёпаны, как солома. Но я стоял перед всеми ухоженный и красивый.

                         * * *